Текст, который предлагается вашему вниманию, выбивается из традиционного ряда научных и научно-популярных интервью. Это не разговор в жанре «вопрос-ответ», это даже не со-беседа. Некоторое время назад научный журналист Алексей Паевский и философ и культуролог Сергей Аванесов воспользовались грантом РНФ «Культурный код города. Человек. История. Идентичность», по которому работал Сергей, чтобы поразмышлять о словах и смыслах, «зашитых» в название этого гранта. Результат получился таким, что сложно отделить мысли одного человека от другого. Поэтому текст, который у нас получился, – не монолог и не диалог, а скорее «дуа-лог» ‒ «слово двоих», «монолог на двоих» на заданную тему.
«Культурный код». «Идентичность»
Сегодня эти термины на слуху не только у гуманитариев, но и в журналистике, популярном и даже в популистском дискурсе, что во многом и стало мотивацией разобраться: что на самом деле люди имеют в виду, оперируя такими словами, и что должны иметь в виду исследователи, если говорить о строгости подхода. Важно помнить: гуманитарные дисциплины ‒ не вполне строгие науки и не могут соперничать с естественнонаучными по критериям точности. Более того, гуманитарий — это человек, занимающийся, по сути, самим собой: он изучает не только предмет, находящийся вне, но и инструмент собственного исследования.
Проводить водораздел между предметом и субъектом тут сложнее, чем в химии или физике, где принято считать: ты исследуешь «внешний» объект. Гуманитарий должен совершать почти насилие над собой, чтобы рассматривать объект как нечто, не имеющее прямого отношения к нему самому, в то время как на самом деле предмет гуманитарного знания всегда находится «внутри» исследователя, а не только вне его. Гуманитарное мышление динамично: самоидентификация происходит непрерывно, речь и терминология постоянно меняются, нет возможности установить однозначность, как в математике или формальном языке.
Однако коммуникация невозможна без языка и необходимости быть понятым. Здесь приходишь к важному выводу: термины в гуманитарном знании служат не жёсткими определениями, а навигаторами-ориентирами в исследовательском поле, и поиски абсолютной точности в определениях здесь бессмысленны; напротив, надо стремиться к максимально возможной интерсубъективности ‒ чтобы быть понятым другим участником диалога.
Язык, смысл и термин: вопрос коммуникации
Любое обсуждение таких понятий, как «код города» или «идентичность», неизбежно сопряжено с языком. Всё, что мы определяем, — это всегда работа в поле языка, и другого выхода нет: неважно, используем ли мы слова или, скажем, математические символы, — в любом случае речь идёт о человеческом языке, даже если речь идёт о знаковых системах.
Пытаться отделить язык субъективный или «бытовой» от строго научного сложно, поскольку смыслы всегда индивидуальны. Однако и утверждать, что «у каждого своё значение», ‒ уловка, влекущая за собой опасности принятия ничем не обоснованных обобщений.
Интересный пример: XIX век, нейробиология. Дискуссия о том, есть ли в мозге отдельные клетки, или он представляет собой единую сеть. В итоге Чарльз Шеррингтон доказывает, что между нервными клетками есть разрывы, и просит знатока древних языков создать для этого точный термин ‒ так рождается слово «синапс», избавляющее науку от двусмысленных бытовых ассоциаций. Это хороший пример того, как новые термины возникают не ради псевдоумности, а ради точности коммуникации. В своём исследовании мы не ставили целью создать финальное определение ‒ гораздо важнее разработать такую модель понятий, с которой можно работать дальше: критически, теоретически, практически ‒ например, при анализе городской культуры.
Модель города: определение через границу
Пытаясь выбрать и описать модель города, мы первым делом столкнулись с тем, что слово «город» для каждого наполняется своим содержанием: кто-то видит набор зданий, инфраструктуру и географию, а кто-то ‒ мифологемы в чистом виде.
Важное исследовательское правило: если что-то определяешь, тут же сформулируй: а что не подпадает под это определение? Где граница между городом и «не-городом»? И тут мы неминуемо погружаемся в философию и антропологию: в современной философской антропологии человек ‒ не существо с заранее фиксированной сущностью, а проект, выстраиваемый самим собой. Не дерево, растущее из семени по строгой программе, а дерево, ветви которого растут «к идеалу», сверху вниз, и цель не конечна, а открыта.
Человек может жить по животной модели ‒ приспосабливаться, а может целенаправленно строить искусственную реальность, культуру, вплоть до вывода философского радикализма: не человек ‒ продукт мира, а мир ‒ продукт деятельности человека. Обычно эти две модели сосуществуют. Город ‒ это пространство явной искусственности. Село, хутор, деревня ‒ попытки вписаться в ландшафт, а город строится вопреки и поверх природы, является выражением установки на самореализацию.
Однако случается, что созданный людьми конструкт выходит из-под контроля и начинает «пожирать» собственных создателей, как это случается и с размышлениями о будущем искусственного интеллекта. С городами происходит то же: человек нередко ставит себя в услужливое положение по сравнению с созданным им же мифом ‒ и тогда реальный контроль над реальностью теряется.
Город и миф: динамика и воплощение
Пока у города нет собственного мифа ‒ глубинной истории, упорядочивающей связи и смыслы, — он не становится субъектом развития. Например, даже у довольно молодых городов вроде Набережных Челнов есть собственный миф, иногда возникший даже до появления реального городского пространства ‒ например, миф столицы автомобильной промышленности, который и определяет дальнейшую городскую судьбу.
Только вместе с изменением мифа появляется шанс перезапуска самой траектории развития. Таким образом, управление мифом становится важнее управления городом как территорией. В итоге выходит из-под контроля не город, а именно миф о нём: если не корректировать содержательные сценарии, сам город становится заложником теперь уже автономной мифологии. Отсюда важнейшая мысль: нельзя разобраться в сущности города, исключив из рассмотрения человека, язык, коллективное воображение.
Как бессмысленно обсуждать проблему «человек и общество» (человек и есть «носитель» общественности и условие наличия общества), так ошибочно говорить о противостоянии «человека и города», как будто бы речь идёт о несвязанных сущностях.
Культурный код ‒ понятие, которым часто прикрывают самые разные смыслы: кто-то имеет в виду культурное наследие, кто-то — традицию, кто-то — идентичность. Одна из задач, которую мы ставили, — отделить яркие, но бессодержательные клише от действительно аналитических категорий.
Культурный код и идентичность – ещё раз
Модель кода полезна не сама по себе, а как ключ для распознавания смысла. Только субъект, знающий визуальные, профессиональные, лингвистические (и прочие) коды, может читать и понимать культурные феномены. Следующий шаг ‒ не только понимать, но и соотносить себя с этими кодами: идентификация заключается не только в том, чтобы распознать, но и принять распознанное как свою ценность, включить его в схему самоопределения.
Присвоение культурного кода ведёт к формированию идентичности ‒ уже на уровне поступков, практики, а не только восприятия. Город — как живой культурный конструкт — всегда динамичен, всегда переосмысляется горожанами. Как произведение искусства, как длящийся в пространстве и времени перформанс, он не остаётся неизменным. Его очертания нельзя окончательно провести ни в одной точке пространства или времени. Только города с ярко выраженной собственной мифологемой и динамикой собственных смыслов по-настоящему живы, только такие города определяют горизонт для жителей и позволяют людям ощущать историческую и культурную перспективу.
Город как сцена: перформативность и мифопреемство
Поэтому «мерцающий» город ‒ скорее норма, чем исключение. Самоидентификация горожанина происходит на сцене коллективного действия. Настоящий город ‒ не просто пространство, где живут в соответствии с регистрацией, а место, где проживают судьбу города как личную и коллективную биографию. С этим связана важная развилка городских сценариев.
Одни города живут «по инерции варягов», то есть наследуют институты и формы, не работая с собственным мифом, другие вспыхивают на огне мощной мифологемы, как родной город Алексея Паевского, Одесса. Есть перекрёстные мифы: города, реально не существующие, но играющие гигантскую роль в культурном воображении (Иерусалим как центр всех центров, третий Рим как трансляция смыслов и имён, Пальмира как образ идеального города).
Порой имена городов кочуют: переносится не только слово, но и сценарий коллективного будущего. Рядом стоит проблема сохранения и реставрации. В историческом городе важно не проецировать на артефакты и памятники современные мифы, а сохранять их максимальную «первозданность»: живой исторический город отличается от музейного тем, что слои времени и смыслов не просто декор, а повседневная реальность.
Итоги: монография, выводы, взгляд в будущее
В результате долгой работы у группы Сергея Аванесова вышла не одна, а серия монографий. Четыре авторских и одна коллективная. Его индивидуальная книга ‒ «Город как культурный проект: основания гуманитарной урбанистики» (2024), а также монография «Камни, звери, люди» (2026), посвящённая Владимиру XII века. У Натальи Геннадьевны Федотовой — «Культурная память города», «Культурный код города». Коллективная монография «Культурный код города: человек, история, идентичность» должна выйти в ноябре.
Анализ в рамках этих книг охватывает целый ряд случаев — от Владимира и Новгорода до Калининграда, Новосибирска и Санкт-Петербурга, с глубоким анализом границ, трансляции идентичностей и сценариев мифологического преемства. Особенно интересны примеры взаимообогащающего влияния: как, например, в Новосибирске после эвакуации людей, предприятий и институций из Ленинграда появилась «питерская кровь» — и возник новый культурный, промышленный и научный слой смыслов.
Работа не завершена: рамки понятий, соотношение содержания, значения и смысла в визуальном опыте требуют дальнейшего анализа. Немало ракурсов только сейчас становятся доступными для обсуждения, включая визуальную онтологию идентичности.
Личное открытие: сущность идентичности
На этих примерах и размышлениях стало ясно: идентичность ‒ это не тождество и не фиксированное понятие, а процесс, открытое движение, путь («дао»), который нельзя завершить раз и навсегда. Эта идея находит параллели и в классической философии: Лао-цзы писал, что мудрец, не выходя из дома, познаёт путь, и изречённая мысль уже становится ложью. Так же и с идентичностью ‒ это всегда не окончательное единство, а поиск, открывающий новые горизонты смысла.
В русском языке значима перекличка: «идентичность» сродни «идее». Можно любить символы своей традиции, но, если нет осознанного принятия их смысла, ‒ человек, по сути, вне традиции, становится как бы «немцем» в смысле слова «немой». Даже понимая смысл, но не разделяя, не принимая, не «осваивая» его, человек оказывается в положении зрителя, а не участника культуры. И тут можно сказать, что и наша беседа сама стала частью большого процесса осмысления идентичности и культурного кода.
Подготовил Алексей Паевский
Следите за нашими публикациями во ВКонтакте, Тelegram, Одноклассниках, Живом Журнале и Яндекс.Дзен